leonardmid
Сказка о волшебном инструменте

Существует одна старая история, повествующая о том, как единственный раз за все времена довелось миру увидеть собственное отражении в звучании, исходящем от человека. А начинается она так:
Когда-то давно, когда дамы еще носили пышные платья и причудливые шляпки, а мужчины подавали им руки, выходя из карет, жил на свете один немой музыкант. Это был пожилой человек, с проседью на темных, еще густых волосах, с вертикальными морщанами у рта и костлявыми, сухими руками. Все в нем носило те приметы, которые появлялись у людей, чья старость уже стояла на пороге. Ничто не выдавало его, ничто не отличало от других, помеченных теми же знаками, которые, казалось, постепенно превращали людей в призраков, делая их кожу прозрачнее, а волосы светлее. Только одно было в нем примечательно, только одно заставляло вздрогнуть и усомниться в безжизненности - его глубокий и печальный взгляд, словно наполненный до самых краев сосуд, никогда не имеющий возможности выплеснуть свое содержимое. Сколько восхищенного счастья и предвкушения, сколько мольбы таилось в широко распахнутых веках и всегда чуть сдвинутых бровях! Это был взгляд человека, не произносившего ни слова с момента своего существования.
Каждый день, с рассветом, он уходил прочь из своей немой комнатки и начинал часами бродить по площадям и улицам, внимая всем звукам, которые только могли появиться: грубый крик бакалейщика, сигнальный звонок мальчишки, проезжавшего на велосипеде, бурных обсуждения замужних дам, цоканье копыт и грохот колес. Все, вплоть до шороха переворачивающейся газетной страницы, которую читал господин у самой дальней лавки, составляло для него непередаваемую симфонию живого и не было в ней ни единого лишнего голоса или звука, каким бы уродливым он сам по себе ни казался, потому что мир со своим звучанием не делился на составные части. А начиналась эта симфония, как и любые музыкальные произведения, со вступления. В самом начале, едва слышно и даже слегка неуверенно, начинали петь первые птицы, как бы ожидая, что их подхватит следующая партия. И действительно, через мгновение, другие местные голоса уже начинали свою тему. Как много звучания таилось в этом немом человеке! Больше всех мог он поместить и услышать, но с каждым таким днем взгляд его становился все более болезненным, словно то, что проникало через ушную раковину, гноилось где-то внутри. Сильнее, чем кто-либо на этом белом свете, музыкант хотел, чтобы с ним говорили, говорили мучительно и надрывисто, со множеством препинаний и хитрым сплетением интонаций, сложных для понимания и разгадывания, с резким переходом от крика к шепоту, от восторга к меланхолии, от игры с фривольностью к глубоким, едва уловимым вещам! Больше всего, больше всего хотел он, чтобы все в нем звучало и рвалось!
Но однажды, когда взгляд его стал совсем уж тяжелым от окружающего пения, понял человек, что исчезнет с лица земли, если еще хоть раз доведется услышать ему этот мир своими ушами. Тогда заперся он в своей коморке, задернул шторы, повесил громадные замки, и приступил к созданию того инструмента, который позволил бы петь всеми голосами вселенной, что только способно уловить человеческое ухо. Достаточно для этого впитал в себя человек, уже ставший старцем от своей немоты. Слишком хорошо знал он шорох каждой травинки и голос любого дворового мальчишки, чтобы не воспроизвести его и не позволить себе спеть единственную и последнюю песню. Множество десятилений сидел старец взаперти, работая над инструментом. Морщины его стали глубже и кожа потеряла свой естественный живой цвет, но поклялся он, что не сойдет с места до тех пор, пока создание не будет закончено. Вы, должно быть, представляете себе очень громоздкий и огромный инструмент, сложный, с невообразимым сплетением струн или хитрым расположением клавиш? Но вы сильно ошибаетесь на этот счет.
Когда подходил к концу последний из отведенных дней, вышел старец на площадь, держа в руке свое создание. Поколения менялись. Девушки стали носить короткие стрижки и прямые платья, прекратил доноситься с соседней улицы топот лошадиных копыт или знакомый голос бакалейщика, но так стар был музыкант, что даже не заметил этого. Он присел на край центрального фонтана и начал играть. Тотчас же каждый услышал то, что приятнее всего было его слуху и глубже всего затрагивало его мысли. Множество голосов сплелись воедино, словно звезды, рассыпанные по небосводу и создающие созвездия. Люди сбегались со всех концов, только чтобы услышать что-то свое свзвозь все, что когда-либо создавал этот мир: кто-то узнавал звук старой, спешащей повозки, кто-то слышал пение лета, а кого-то пронимала спокойная и холодная монотонность дождевых капель. Вся эта симфония звучала и звучала, заглушая на какие-то моменты даже саму реальность. Все слушали, то восхищаясь, то плача, то уходя в задумчивость, и каждый был обращен к себе, но никто не смотрел на лицо самого старца, с чьих глаз уже начала спадать пелена тяжести, постепенно превращаясь в умиротворение. Единственное, на что все обращали внимание и чему удивлялись, так это простоте инструмента, который, пожалуй, нашелся бы и у каждого из нас. Ровно 7 дней и 7 ночей играл немой музыкант. Именно столько ему требовалось, чтобы прослушать всю песню города от начала до конца и именно столько длилась и его симфония. Он умолк на самой последней секунде и умер со счастливым и спокойным лицом. Люди стали расходиться по домам, а некоторые даже пытались сыграть на странном инструменте, но ни у кого не получалось воспевать так мир, потому что никто не умел так его слушать.
Шло время и все возвращалось на свои места. Юноши и девушки спокойно бродили по площади, шуршали газетными страницами и обсуждали последние новости, но никто уже не пытался снова сыграть на необычном инструменте, воспроизводившем звук вселенной. Такой порядок продолжается и по сей день: люди произносят тысячи слов, обнажая свои голоса, издавая крики и взвизги, говорят о погоде или событиях, произошедших накануне, но все они так и остаются безнадежно немыми. Ни разу с тех пор мир так и не смог услышать самого себя во всей полноте.
А волшебный инструмент старца мучали, мучали, да и выбросили потом вовсе. Говорят, его подобрал какой-то мальчишка-оборванец и спрятал у себя, а дети его потом хранили эту диковинку, как забавную игрушку, передавая ее своим малышам или оставляя где-то пылиться в ящиках. Вполне возможно, что инструмент этот дошел и до наших дней, валяясь где-то на чердаках старых квартир. Может быть, именно в эту минуту он стоит у вас сейчас на самой дальней полке.